Я возьму этот большой мир, каждый день, каждый его час. Если что-то я забуду, вряд ли звезды примут нас…

Лариса ЧернаяЯ возьму этот большой мир,
Каждый день, каждый его час.
Если что-то я забуду,
вряд ли звезды примут нас…

Искренне говорю я, истина: мир велик, ну, а ты – одна.

День да ночь — сутки прочь. Мелькают, удаляясь на недостижимое расстояние,  мгновения жизни нашей, словно огоньки станции в ночи за окошком вагона скорого поезда. Еще одна, еще одна, еще одна… Проехали и не остановились. Была эта станция в пути, да исчезла.  Ни в памяти ей места нет, ни в сердце. «Как же ты, наверное, богат, что ничего тебе не надо», — писала Вероника Тушнова. Не поет душа — не умеет. А потому  не убегает за сказкой. Не окунается с головой в стихи, как в грохочущий хрустальный водопад над головой. Не ловит Жар-птицу, а если и случается, то для жаркого. А Золотую рыбку — для ухи. Над головой созвездия мигают. И руки сами тянутся к огню… Как страшно мне, что люди привыкают, открыв глаза, не удивляться дню…

На V Международном медиа-форуме, который прошел в июне в Минске, встретилась с ведущей программы «Союзное государство» первого канала Белорусского радио Еленой Швайко.

— Не забудь: через несколько дней  мы вновь собираемся вместе у главного входа в университет (выпускники факультета журналистики БГУ, мои сокурсники). В этом году — юбилейная дата, не забыла?

Конечно, нет! Разве предашь забвению юность, незабываемые студенческие годы, тех, с кем вместе делила хлеба горбушку, и ту пополам? И вновь, уже во второй раз после прощального студенческого бала, я стою в условленном месте с охапкой цветов в руках и пристально вглядываюсь в прохожих, стараясь увидеть знакомые силуэты… Столько лет позади, столько зим, а волнение — как перед экзаменом: узнаю или нет в этой респектабельной леди милую девчонку с толстой русой косой из далекой юности своей? А вот в этом важном господине — неуемного, вихрастого однокурсника, вечно опаздывающего на лекции и  семинарские занятия? Но больше всего, не скрою, мне хотелось увидеть Мишу Вергейчика — я когда-то писала о нем. И потому, что он был самым веселым человеком на курсе — неповторимый, смешливый, озорной, неутомимый юморист из журфака! И потому, что на своем жизненном пути позднее я мало встречала таких сильных духом людей. Вот уж действительно: гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей! И он пришел на встречу — о, радость какая!  И вновь нахлынули воспоминания тех милых и далеких лет…

Миша был сельским парнем, без какого-нибудь внешнего лоска, не вышедший ни ростом, ни лицом. С третьей попытки он взял журфак и тем был счастлив. Миша жил на одну стипендию, поскольку отца у него не было, а мать наш сокурсник убедил в том, что студентам факультета журналистики БГУ положено — из-за особого их элитного статуса — бесплатное питание в университетской столовой. Вот почему по ночам наш коллега по перу разгружал вагоны на железнодорожной станции: благо общежитие по ул. Бобруйской находилось рядом с вокзалом. А утром,  задолго до начала первой лекции, розовые  предрассветные сны шести девчонок из комнаты № 6 улетучивались, будто по мановению волшебной палочки, впрочем, как и других студентов, стоило в коридоре появиться уставшему,  но всегда в хорошем расположении духа сокурснику. Нас всех поднимала на ноги неизменная Мишина песня. Он любил творчество певца Валерия Ободзинского и, насколько у него хватало голоса и слуха, громко, на все общежитие, выводил: «Эти глаза напротив — калейдоскоп огней… Эти глаза напротив — ярче и все светлей…»

— В чем дело, ребята? — недоумевал Миша. — Отчего вы хмурые, словно непогожий день? Эх, вы, любители поспать! Вам бы «спасибо!»  мне сказать, что разбудил, — на день новый посмотрите, подивитесь краскам его, причудам природы, а вы разгалделись, как сороки испуганные… За окошко, милые, взгляните — красотища-то какая! Птицы поют — душа вскачь просится! А утро свежее такое — дышишь-не надышишься! И воздух — ну чисто парное молоко! Посмотрите, как чудно просыпаются цветы — всеми лепестками сразу! Ну как, скажите, можно этого чуда не видеть?

Наш бойцовский пыл после такого лирического распятия души сразу угасал, и все — заспанные, хмурые, злые — мирно сворачивали с тропы войны на дорогу открытий простых земных радостей: как прекрасен этот мир, посмотри! Мы прилипали мордашками к стеклу, впитывая легкими, сердцем, умом — до последней капельки — аромат зарождающегося дня. И впрямь все прекрасно! Мы были тогда молоды и безмятежны, а потому, в отличие от Миши Вергейчика, считали, что еще успеем надивиться всем земным краскам. И парной воде в реке теплой летней ночью. И неподражаемым соловьиным руладам. И белым колокольчикам на ландыша зеленом стебельке. И опьяняющему сиреневому чуду. И росным бриллиантинам, усыпавшим изумрудный луг. И рек разливу. И синему инею на проводах. И в снежном хрустале деревьям. И рубиновым сережкам земляничным…  Миша учил нас другой науке — дорожить каждым мигом жизни уже сейчас, быть навсегда очарованным исчезающим мгновением… В 17 лет и в 70. Ибо есть только миг между прошлым и будущим, есть только миг, за него и держись…

Закончив БГУ, мы разъехались по разным городам, потому что журналисты — народ горячий, потому что нам нельзя иначе, потому что нам нельзя без песен, потому что мир без песен тесен… Миша остался в Минске и работал на Белорусском радио. Он был мастером журналистики и вел цикл передач «Мастера». А потом Миша тяжело заболел. Приговор жизни был смертельным. Но он остался жить. И пришел на нашу юбилейную встречу. И первый раз — пять лет назад, и на вторую, сегодня.  И протянул мне охапку цветов: со свиданьицем, сокурсница! И запел: «Эти глаза напротив…» Я знаю, почему он с нами до сих пор. Мишу Вергейчика спас Бог. Врачи так и сказали: «Мы только довершили то, что было свыше предопределено».

Спустя много лет после окончания университета я снова ночевала в комнате № 6 родного общежития. Рано  утром, на рассвете, когда еще не работало метро, наш бывший сокурсник примчался на ул. Бобруйскую на такси и огласил на весь летающий в розовых снах этаж известный мотив… С шумом открывались двери комнат и заспанные, недовольные сегодняшние студенты выскакивали в коридор, чтобы расквитаться с тем, кто лишил их — ни за понюшку табака — безмятежного юношеского сна на пороге рождающегося дня. Вышли в коридор и мы — бывшие хозяйки комнаты № 6, наполненные до краев души гордостью за эту великую человеческую радость жизни нашего сокурсника, спустившегося в полном смысле слова после тяжелой болезни с небес на землю.

— В чем дело, ребята? — недоумевали хором мы, бывшие студенты. — Вы за окошко только взгляните — такое чудо можете проспать! Птицы как поют — душа вскачь просится! Утро свежее такое, что хоть картину пиши. И воздух — ну чисто парное молоко!

…Для чего я об этом пишу? Да все просто. Это Роберт Рождественский сказал: «Ночь прошла, будто боль прошла. Спит земля. Пусть отдохнет, пусть. Я возьму этот большой мир, каждый день, каждый его час. Если что-то я забуду, вряд ли звезды примут нас. Я возьму щебет земных птиц, я возьму добрых ручьев плеск, я возьму свет грозовых зарниц, шепот земных верст, буду плыть в спелом густом льне. Там, вдали, там, возле синих звезд, солнце Земли будет светить мне…» Как страшно мне, что люди привыкают, открыв глаза, не удивляться дню! А ведь каждый подаренный нам день — чудо Божье. И спасибо тебе, Господи, за то, что я проснулась сегодня утром. Никто ведь не знает: будет ли у него ночь? Никто не знает: закончится ли она для него? Никто не знает: полным ли будет день его? И  за то спасибо, Господи, что глаза мои видят. И за то, что вдыхают аромат земли. За то, что люблю и открываю для себя ежечасно большой этот мир. За земное мое притяжение. Притяженье земли, притяженье садов и закатов, и сосен в пушистом снегу, небольших деревень и больших городов, и ночного костра на пустом берегу. Как безмерно оно — притяженье земли, притяженье полей и печальных ракит. Всех дорог, по которым мы в детстве прошли, и дорог, по которым пройти предстоит… Спасибо, жизнь,  за горы высокие. И степи бескрайние. И ветры, по проселкам летящие. За все живое и сущее спасибо, Господи, тебе!

Бывая в Гомеле, стараюсь увидеть своего старого, верного друга Галю Карнач. Сколько лет ее знаю, столько и не перестаю удивляться ее великому дару Божьему — радоваться каждому мгновению жизни. Порой думаю: ну ладно, было бы в жизни все тишь, гладь да Божья благодать… А то ведь, как в песне: «И пусть под ноги одни ухабы судьба,  как прежде, бросает мне. Ей благодарен за то, хотя бы, что я летаю еще во сне…» Она перенесла онкологическую операцию: так случилось, что последствия чернобыльской трагедии ее судьбы коснулись напрямую. По состоянию здоровья мой друг работать не может. Живет на средства по инвалидности, да еще на гонорар, который получает за свои публикации в СМИ. В связи с выселением из зоны Галина Карнач переехала в г. Гомель.  На Пинщине жила ее мать. Она и сегодня там бывает: воздух родины и сладок, и приятен. По возвращении в областной центр она мне звонила и рассказывала о том, что запало ей в сердце. Нет, не о тяжелом труде на лугу: сено для буренки заготавливала. Нет, не о том, как на коленях «пропахала» свекольный колхозный надел, чтобы заработать матери сенокос. Нет, не о том, что юлой вертелась, управляясь по подворью: подумаешь, предмет для разговора — тяжелая земная юдоль!  Она рассказывала о другом. Например, о том, что в огороде была выкопана яма для воды — для полива. Когда на донышке осталась ее самая малость, Галя заметила лягушку. Та до того была напугана, что только каменное сердце горя лягушечьего не увидело бы. «Да не бойся ты, квакушка, не заберу я всю воду! Живи, зеленый мой дружок!» Аиста с перебитым крылом она принесла на усадьбу и выходила красивую птицу.

— Обидели тебя, Джерик, люди, но ты зла на них не держи. Все у тебя будет: найдешь свою буслиху, совьете гнездо, аистята появятся… Но ты меня не забывай — покружи над домом, передай привет…

Как когда-то в больнице Бог ее спас, так и теперь спасает. Тем спасает, что осознала она сполна, оценила всей душой милость, посланную ей: благодарить за каждый новый день жизни. За ночь и за утро. За рассвет и закат. За умение навсегда быть очарованной уходящим мгновением. Галя Карнач поднимается каждое утро в 5.00. Она выходит на балкон и, открывая настежь окна, говорит такие слова: «Я благодарю тебя, солнышко, за то, что ты светишь! Я благодарю тебя, небушко, за то, что вижу тебя! Я благодарю тебя, земля, за то, что сегодня буду по тебе ступать! Я благодарю тебя, Господи, за то, что ты все это мне сегодня подарил!»

Мир, состоящий из зла и счастья, из родильных домов и кладбищ… Ему я каждое утро кланяюсь, вчерашнюю грязь с ботинок счищая. То, как задачник для третьего класса. То, как чертеж грядущих домин — терпкий, невежливый, громогласный, он всегда мне знаком, этот мир. Мир мне привычен, как слово «здравствуй!», и ожидаем, как новоселье… Я выхожу и себя разбрасываю, раскидываю, рассеиваю. Весь выворачиваюсь — как карманы, чтоб завтра сначала все повторить. Мира мне так бесконечно мало, что лучше об этом не говорить!

На четвертом этаже моего дома живет женщина по имени Любовь. Рано утром, до работы, она сажает цветы под окошком квартиры первого этажа. И деревца. Их ломают дети, но Любовь с библейским терпением повторяет все сначала. В память о подаренном ей Богом дне.

Что хочу сказать в заключение? Это — Патриарх Сергий: «Счастливые люди — редкие люди! Жизнь действительно скоротечна, мимолетна: «пар бо есть, я же являющийся, потом же исчезает», но бывают жизни, успевающие вложить в свой мир значительное содержание. От каждого из нас зависит успеть сделать свою жизнь более значимой и привлечь к своей мгновенной жизни отблеск непреходящего, немеркнущего света».

Я возьму этот большой мир, каждый день, каждый его час. Если что-то я забуду, вряд ли звезды примут нас…

Лариса ЧЕРНАЯ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *