О сокровищах земных и вечных

«Динарий кесаря» – так называется одна из ранних картин великого Тициана. Все удивительно просто на первый взгляд. Никаких эффектов, деталей, открытий композиционных и пространственных, характерных для мастеров его эпохи, получившей название Возрождения. Справа – фарисей (нарицательное прозвище всех лицемерных  исполнителей религиозных правил в Древней Иудее) подает Христу динарий –   монету римского императора. Резкий хищный профиль фарисея словно вырастает из-за рамы. Внимательно и задумчиво смотрит на него Иисус.  Драма скрыта за внешним спокойствием сюжета.  Обернувшийся на зов искусителя  Христос  всем видом своим  излучает душевное благородство, доброту и  мудрое спокойствие.  Монета, зажатая в  крепкой, загорелой руке, и есть  внутренний стержень произведения.  Агрессивно-зловещая фигура, упорно сующая свое мерило ценностей земных, выступает из тьмы. А на свету скорее человек, чем величавый Бог:  сдержанный, погруженный в свои мысли и немного печальный.

Невидимый, но настойчивый герой картины –   вопрос о  царящем в мире зле, о несовершенстве этого мира. Красноречивый диалог двух  рук: светлые пальцы Сына Божия никогда не коснутся того, что зажато в  жилистом кулаке. Этот миг неприкосновения настолько очевиден, что гипнотизирует все зрительское  внимание. Мысль наша уходит сразу же за  пределы картины. Тема встречи двух миров, полярно несовместимых начал.   Человеческое достоинство и человеческая низость. Свет и тьма.  Бессмертная кисть Тициана создала лаконичные, библейски емкие образы-символы.

Из Евангелия  мы знаем, что очередная изворотливая подлость фарисеев, желавших как можно скорее погубить Спасителя, на этот раз закончилась Его ответом –  светоносной для всех времен метафорой: «Воздайте кесарю кесарево, а Богу Богово.»   (Мф. 22. 15-22). Слова эти   значительны еще и потому, что являются заключительными в Его учении о Царствии  Божием на земле.  Этот момент земной жизни Христа во всех четырех Евангелиях описан с редким  совпадением деталей. Магическое притяжение двух образов еще и в том, как  Христос смотрит. Не на самого фарисея, к нему обратившегося, а как будто сквозь него проходит Его взгляд. Скорее,  это взгляд –  раздумье о том, в чьи руки отдает  себя человек в короткий срок земной жизни: Творца  или дьявола? Скажем шире – что есть человек? Вопрос этот был одним из ключевых  для самого Тициана, его современников, их недавних предшественников и всех последователей: деятелей как итальянского, так и европейского Возрождения.

«Венец вселенной, краса всего живущего», –  так вознес человека Шекспир. «Изменчив, лицемерен, труслив перед опасностью, жаден до наживы» –  определение  историка, философа Николо Макиавелли. Еще более поразит  нас гениальный Леонардо. Это в его трактатах обнаружено, что «человек способен лишь на то, чтобы заполнять свои собственные отхожие места…». Причем, ничтоже сумняшеся, называет при этом вполне конкретное  слово.

Однако  не будем забывать, что столь далекие от восторга    суждения двух последних авторов не мешали им самим создавать поистине гениальные творения во славу человека. Не все так однозначно.
Между тем, зримая острота темы земного богатства и нищеты духа –  одна из важнейших и в Евангелии. Чтобы всякий желающий мог спасти свою душу живительной силой Его учения, Христос говорил с людьми и своими учениками языком  притч. «Имеющие уши, да услышат…» –   звучит одинаково призывно и лаконично во все времена и для всех народов. Притч об искушении сребролюбием  (мшелоимством –  церковно-славянское слово) достаточно  много. Крылатая   мудрость фраз из  них бытует  до сих пор. «Не получится служить  Богу  и маммоне»,  «легче верблюду пройти сквозь  игольное ушко…», «не собирайте сокровищ на земле…»  и т. д.

Чего стоит евангельский образ свиньи, которая никогда не поднимет глаз к звездам, к Творцу.  Какого цвета небо над головой, свинье не интересно, – она у «корыта».  Ей нужны желуди (рожки –  евангельское), много желудей…

Не уподобляется ли ей человек? Копошится, суетится, приобретая блага, а их нужно так много, да чтобы здесь же и сейчас. Не замечает   тем временем, как превращается в злое, бесполезное животное, каких  немало встречаем на полотнах  Брейгеля и особенно Босха. Чудовищную  мерзость людских пороков эти художники  умели  изображать  поистине захватывающе. Картины их напоминают  причудливые,  загадочные мистиче-ские  фантасмагории. Смеемся, удивляемся, поражаемся бестолковой  и бессмысленной глупости  тех, кажется, таких   далеких от нас «прожигателей жизни». В этом на века созданном зеркале  своего отражения почему-то не замечаем.

Сребролюбие  –  лишь одно из первых искушений  человеку в арсенале Сатаны. Горький вывод Ф.М.Достоевского о том, что «Дьявол с Богом борется, а поле битвы душа человеческая», сконцентрировал всю суть земных страданий.  Ведь это ее – спасшуюся душу «Блудного сына» – так  радостно встречает отец, прощая и забывая по-родительски все нанесенные боли и обиды. Но только  решительно встать, прекратив себя заполнять тем, что свиньям дорого,  и прийти с повинной к отцу своему (читаем: Господу Богу) способным оказывается не всякий согрешивший.  И в ней –  «Притче о блудном сыне», – казалось бы, такой простенькой  и понятной даже детскому пониманию, открываем  бездонную глубину  и подлинно Божественный свет мудрости.

Вот и  наше время историки красиво именуют  то «эрой Водолея», то затянувшейся «эпохой постмодернизма».  Мудреная словесная  ширма, за которой  «опускают возвышенное, возвышают низкое, уродливое. Лелеют гадкое, глумятся над Христом и воспевают Иуду, возносят в норму безнравственное». Упразд-няется  понятие эстетики. Не случайно задвигают на задний план эту науку,  призванную изучать гармоничное в человеке, его  совершенство,  внешнее  и внутреннее, наглядно  демонстрировать при этом и безобразие.  Этого предмета нет вообще даже в гуманитарных вузах. Зато 30– 40 лет назад он был обязательным в большинстве средних и во всех высших технических заведениях. А ведь еще Аристотель сказал, что «человек, попирающий идеалы и святыни, скатывается к скотам и демонам». Равно как и этика без эстетики рискует выродиться в мораль. Мораль – в морализм. Морализм –  в то самое горделивое фарисейство. А горделивое, самодостаточное фарисейство –  в богоотступничество и богоубийство.

Разве не фарисейски звучит сегодня  издевательский перл наших «крутых» ко всем, кто «их не догоняет»: «Если  ты такой умный, то почему же такой бедный?» «Бабло, зелень, капуста, бабки» –  смысл жизни уже не одного поколения. «Желуди, рожки…». Все тот же, только еще более тупо и опасно  упертый в «свое корыто» людской мир. Сегодня толпе дают как можно больше  «желудей» и во всех видах. Дают все, что нраву приятно, но  душу губит. Нужно ли их перечислять? Лукавое безумие нашего мира  –  превращать человека в скотину. Ею легко управлять.

Выражение «делать бабки» –  верх нынешнего  духовного  тупика. Заметим при этом, что речь здесь идет не об аскезе,  об отказе от всего и «вся», возврате в прошлое. В век комфорта такое просто невозможно.  Благополучие, заработанное трудом, не может быть порицаемо. Речь о ценностях, поставленных с ног  на голову. Соблазнительно упакованный наш «быт» и отвлекает, и с корнем вырывает у человека  чудные,  подаренные свыше  каждому свои индивидуальные  возможности и таланты. Повторим вслед за любимым баснописцем «уж сколько раз твердили миру» –   вещами и  деньгами душу не насытишь. Живот,  лучше просторечное –  утробу  –  да. Спать, есть, устраивать берлогу (нору, гнездо) –   уровень животных. Зооморфный уровень не для  «венца вселенной», созданного по образу и подобию Божию.
Помнить об эфемерной стоимости земных вещей всегда призывала вера православная. Не в моде нынче эти разговоры. Зато в моде утверждение, что «за деньги можно купить все, дело лишь в цене». Купите за деньги отца или мать, которых нет. Или друга. А сколько стоит, чтобы тебя любили всю жизнь? А зрение, если не видишь? Умирающему миллионеру приходили на помощь   его миллионы? Что стоит кусок хлеба в дни голода или стакан воды в пустыне, рукавицы в лютый мороз?  Обо всем этом человеку всегда  напоминает Церковь.

Да, униженная в  безбожное лихолетье, при нынешней,    наконец, опомнившейся власти,  встает с колен вера православная. И  сегодня ей нелегко: «шипят, лают, плюют   из разных подворотен». Стоит лишь включить  «свободомыслящий» ящик или развернуть  борющуюся за мозги молодых прессу. «Облизывающееся, хвостатое» –  оно всегда рядышком, наготове. Ну, а мы –   приутюженные, запуганные и  приученные десятилетиями не высовываться –  способны ли  защищать и оберегать свою Церковь?! Когда рушили ее стены и расстреливали  верных служителей, наши бабушки бережно и бесстрашно сохраняли в своих сердцах  ее красоту, ее святую силу.  Они учили нас потихоньку от «умных» правителей молиться и хоть редко, но  поднимать головенки к звездам и голубому небу.  Неученые в большинстве своем, но мудрые, с грустью твердили они нам: «Вы все равно к Нему придете, потому что Он есть. Не мы начинали, и не нам заканчивать».

Вот и слова великого Ломоносова дошли до нас не так давно: «Малое знание от Бога отдаляет, а большое к Нему приближает». Если возьмемся перечислять вслед за Ломоносовым их, «глупеньких и недалеких», которые жизни своей без  Него не мыслили, то среди них будут Пушкин и Менделеев,  Достоевский и хирург Пирогов, Гете и Кант, Бетховен и Ньютон, Эйнштейн и Рузвельт, Гоголь и Байрон, Лихачев и Солженицын…   Всех не перечесть. Зато среди бывших правителей  все, как на подбор, –   ярые атеисты. Это их   «заботою»  забивали наши головы «научными» атеизмами и коммунизмами…    Однако  воздержимся «тянуть эту ниточку», потому как уж очень велик «клубок» пережитого горя.
Ну, а  поводом для этого  разговора, вполне возможно,    для многих не убедительного и несовременного,  послужил, как ни странно,  задумчивый взгляд Спасителя на полотне Тициана.

Тамара АНИСИМОВА.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *