«Желаю, чтобы никогда не повторилось то, что пришлось пережить нашему поколению»

Воспоминания о боевой деятельности подпольщика-чекиста Тимофея Евсеевича АБРАМОВА его жены Софии Никоноровны.

Абрамов Тимофей ЕвсеевичМой муж Абрамов Тимофей Евсеевич родился в 1915 г. в д.Бугры Карачевского района Брянской области в семье колхозника. По окончании школы работал в Карачеве на заводе, откуда был призван в ряды Красной Армии. Службу проходил в Мозырском гарнизоне, где я с ним познакомилась. Поженились мы в 1939 г. по окончании его службы в армии. Муж поступил на работу в органы НКВД. Семейная жизнь у нас сложилась счастливо. Тимофей был очень хорошим семьянином. Ко мне он относился внимательно. По выходным дням мы часто бывали у моей мамы в д.Слобода Мозырского района. Мама в Тимофее души не чаяла, безгранично радовалась нашему счастью. Рождение дочери в 1940 г. было настоящим счастьем, но недолго оно длилось – началась Великая Отечественная война.

По радио передавали тяжелые вести с фронтов. В городе шла мобилизация. Жены прощались с мужьями. Муж редко приходил домой. Тимофей хотя и не был мобилизован, однако выполнял очень опасные задания по вылавливанию вражеских парашютистов. В редкие минуты пребывания дома он успокаивал меня тем, что война, недолго продлится, и враг скоро будет разгромлен. Однако по всему чувствовалось, что обстановка складывалась очень тяжелая.

В городе началась эвакуация предприятий, люди ходили озабоченными.

Задумывалась над своей судьбой. Как я буду жить без мужа с маленьким ребенком? К тому еще я готовилась второй раз стать матерью. Тяжелые мысли не оставляли меня ни на минуту.    Из окна своей квартиры я видела, как по улицам родного города проходили воинские части, – это ободряло. Однако тревога с каждым днем нарастала.

В конце августа 1941 г. муж, забежав домой, сказал мне суровую правду о том, что нужно быть готовым к уходу из города. Мы решили, что мне целесообразней перебраться в Слободу к маме. Тимофей был в распоряжении органов НКВД. Было тяжело расставаться с мужем, но другого выхода не было – быстро собралась и оставила квартиру.
Мама встретила меня с за-плаканными глазами, крепко прижала к себе внучку. Потянулись тревожные дни. Вечерами люди прислушивались к гулу канонады приближающегося фронта. Все жили в тревожном ожидании. Деревня опустела – остались лишь старики, женщины и дети. Через несколько дней наша местность была в оккупации, начался грабеж населения. В деревне свирепствовал немецкий холуй. Люди боялись выходить из дома, и общение между ними происходило темной ночью тайком. Сидя над колыбелью дочурки, я вспоминала счастливые дни недавнего прошлого: вот Тимофей своими сильными руками подбрасывает высоко Аллочку, а та хохочет и просит отца еще и еще раз подбрасывать ее, а вот он, уставший, пришел с боевого задания и успокаивает меня, что все уладится, образумится. Где он сейчас, мой Тимофей?..

Кончалось лето, и наступала унылая осень. На душе было так же, как в мрачные дни этой поры года. Как лучи солнечного света, стали доходить к нам вести о первых партизанских ударах по врагу. Это ободряло советских людей, оказавшихся в фашистской неволе. Я была внутренне убеждена, что советские люди не покорятся врагу, и мысленно представляла моего Тимофея в роли партизана, сражающегося с врагом.

Однажды в глухую октябрьскую ночь услышала слабый стук в окно. Прильнув к стеклу, увидела коренастую фигуру мужчины, одетого в стеганку. По голосу узнала Тимофея. Войдя в дом и увидев мою растерянность, рассказал, что окончил спецшколу и направлен по заданию ЦК КП(б)Б в тыл врага. 19 дней он пробирался по вражеским тылам в родные места. Строго-настрого приказал нам с мамой никому ни о чем не рассказывать. Расцеловав дочурку и наскоро покушав, ушел в лес к своим товарищам, с которыми пробирался из советского тыла. Как потом мне стало известно, с ним прибыли Роман Козаченко, Купрей Мельченко, Степан Покатив, Адам Харланчук. Так продолжалось несколько дней. Ночами Тимофей приходил домой и ночами уходил в лес. Однажды сказал мне, что нужно переехать в Мозырь – так нужно было для дела.

Мы вернулись в город на старую квартиру, которая находилась в самом центре – теперь нужно было устроиться на работу. Паспорт у Тимофея был на имя Василия Ивановича Малинова. С ним он предстал перед бургомистром города Василием Крицким. Тимофей знал, что Крицкий – наш человек, оставленный в тылу врага партийными органами. Об этом сказал ему работник ЦК КП(б)Б в беседе перед отправкой во вражеский тыл.
Тов. Крицкий предложил ему работу грузчика в офицерской столовой, которая находилась в центре города. Тимофея это вполне устраивало: он мог разъезжать по городу и видеть то, что интересовало разведчика, и даже бывать в ближайших гарнизонах.

Муж приходил с работы очень усталый и озабоченный. Я видела, что голова его занята чем-то очень важным, однако он старался быть, как всегда, веселым и жизнерадостным. К нам заходили люди, но недолго задерживались, о чем-то оживленно разговаривали, я, правда, не старалась проявлять большое любопытство. Мне и так было ясно, что не доставка продуктов гитлеровским офицерам беспокоит Тимофея. Но чем бы он ни был занят, он всегда был внимателен к семье.

У него было доброе сердце. В одном доме осталась беспомощная старушка-еврейка. Будучи парализованной, она не могла подняться с постели протопить печку и что-нибудь приготовить себе кушать. Целый день она кричала и звала на помощь, но к ней никто не осмеливался заходить, так как фашистские изверги запретили оказывать ей какую-либо помощь. Тимофей умудрялся ночью вскакивать в дом через окно, быстро растапливать печь и приносить несчастной чего-либо покушать. Рассказывал мне, как старушка целовала его руки, я видела, как прошибала его при таких рассказах непрошенная слеза… Старую квартиру нам пришлось оставить, так как она была слишком на виду у людей, перешли на новое место по пер.Калинина. Тимофей продолжал опекать несчастную до того дня, когда фашисты на веревках не вытащили ее из дома и не поволокли на расстрел.
Трудно передать словами, что творили гитлеровцы в нашем городе. Тяжкие испытания, выпавшие на долю наших людей, не сломили их. В городе шла непрерывная борьба советских патриотов против ненавистного врага.
Квартира, в которой мы жили в пер.Калинина, все больше становилась боевым штабом. За стеной жил подпольщик Николай Козарез. Он открыл сапожную мастерскую, к нему шли люди якобы ремонтировать обувь, а на самом деле решать неотложные дела подполья. Из лесу приходили партизанские связные. Обычно подводы они оставляли возле пивзавода. Получив литературу, оружие и собранные разведданные, они уезжали. По вечерам, когда к нам заходили подпольщики, я обычно дежурила во дворе, чтобы заблаговременно предупредить собравшихся о приближающейся опасности.

К началу 1942 г. Тимофею Евсеевичу с помощью своих верных товарищей Романа Козаченко, Степана Покатина, Николая Козареза удалось создать боевую подпольную группу, в которую вошли Алексей Смородский, Дмитрий Карасев, Емельян Прохоренко и др., а в январе 1942 г. к ним присоединился бригадный ветврач Николай Говоров, который был послан в Мозырь житомирским подпольным партийным центром. Поселился Николай Михайлович недалеко от нас и часто бывал в нашем доме, встречался с мужем. Тимофей установил связи с одним из организаторов Мозырского подполья Григорием Антоновичем Чаусом и его боевыми соратниками Станиславом Павловичем Петросяком, Лукьяном Семеновичем Матвеевым.

Оккупанты на своей шкуре почувствовали удары подпольщиков. То и дело в городе возникали пожары: горели солдатские казармы, склады, на минах, расставленных подпольщиками, взрывались фашистские автомашины, гитлеровцы в разных местах находили трупы своих верных служак. Внезапно в городе по вечерам гас свет – это было дело рук подпольщиков, в самых неожиданных местах появлялись антифашистские листовки… Если подпольщики крепко допекли оккупантов, я узнавала это по лицу мужа. Он был тогда таким возбужденным, что не мог скрыть от меня своих чувств. Однако я всегда восхищалась его выдержкой и уравновешенностью. Что бы ни произошло, он внешне оставался спокойным. Когда даже фашистские ищейки напали на след Николая Козареза и арестовали его, Тимофей внешне не выдавал своей тревоги, ни на минуту не сомневался в том, что Николай никого не выдаст. Откровенничая, он мне говорил, что если попадет в лапы фашистов, то ни при каких обстоятельствах никого не выдаст, не проронит ни слова.

Руководитель немецкой полиции в г.Мозыре Келерман, обержандарм фриц Галле загоняли своих ищеек, которым была поставлена задача выследить подпольщиков. Однако им бы это не удалось, если бы подлый предатель, втесавшийся в доверие, не выдал их. Муж был очень осторожен. В беседах с подпольщиками он предупреждал о грозящей опасности. Всякий paз, когда речь заходила о выполнении ответственной работы, он предупреждал, на кого можно полагаться, не опасаясь предательства. Я слышала, как он называл фамилии учителей Муравьева, Котлинского и других товарищей, которым можно поручить любое дело.

Муж придавал большое значение вопросу отправки людей из города в партизанские отряды. Оказывал помощь партизанам продуктами и медикаментами. С продуктами дело обстояло значительно проще, ведь он получал для офицерской столовой мясо, масло и др. Уже после войны я встретилась с поварихой той столовой, в которой работал муж. Она мне рассказала, что Тимофей большую часть продуктов переправлял в лес партизанам, она об этом знала и даже помогала ему.

Важно было для подпольщиков разоблачать фашистскую ложь о их мнимых победах. Однажды подпольщики расклеили по городу листовки, в которых сообщали о разгроме немцев под Москвой. Это был праздничный день для мозырян. Фашисты буквально бесились. Тучи явно сгущались над советскими патриотами, действовавшими в городе. Тимофей мне как-то сказал, что ему рекомендуют уйти в партизанский отряд, но он считает это преждевременным, нужно держаться и выполнять задание партии, твердил он.

До конца дней своих я не забуду злопамятную июльскую ночь 1942 года. У нас на квартире долго беседовал с мужем Смородский. После его ухода мы уже стали готовиться ко сну, как наш дом был вдруг ярко освещен фарами автомашины. И мы услыхали гортанные крики фашистов – они окружили дом, а четверо эсэсовцев ворвались в квартиру, наставили на Тимофея автоматы и надели на его руки стальные наручники. Толкнув его в спину, повели во двор. На прощанье муж успел сказать мне: «Не теряйся». Больше я его не видела. Как только машина ушла, я бросилась предупредить о случившемся Смородского. Он успел скрыться, а вот Роман Казаченко не успел…

Остаток ночи я кое-как докоротала, успокаивая напуганную дочку. Но на следующий день меня ждали новые испытания. Примерно в 12 часов дня к дому снова подъехала машина с эсэсовцами. Ворвавшись в квартиру, приказали взять детей (сынишке было всего лишь три месяца) и следовать за ними. Нас привезли в тюрьму, детей у меня забрали, а меня ввели в комнату, за столом сидели пять эсэсовских офицеров в черных мундирах. На полу лежал человек с отрезанными ушами и выколотыми глазами. Признаться, у меня помутнело в глазах. Из-за стола поднялся офицер и подошел вплотную ко мне, по-русски спросил, что знаю о муже и его деятельности. Я не в силах была выговорить слова, однако, собрав последние силы, заявила, что не знаю, за что арестован муж, и что, кроме того, что работал в офицерской столовой, он ничем не занимался. Эсэсовец револьвером ударил по лицу и закричал, что, если я во всем не сознаюсь, меня пустят в расход. Продолжала твердить свое, а палач продолжал меня избивать до тех пор, пока не устал. Меня вывели из комнаты, отдали детей и выгнали вон. Шла домой, не видя дороги. Уложила спать детей, а у самой слезы льются ручьем. Перед глазами стоял человек, которого фашисты так изувечили. Я думала о Тимофее: неужели и его ждет такая участь?.. Впоследствии узнала, что немцы издевались над ним восемь дней и ночей. Они расстреляли его на восьмые сутки.

Но не успела оправиться от одной беды, как навалилась другая. Как-то я узнала, что через город фашисты поведут колонну семей партизан в фашистское рабство в Германию, решилась пойти посмотреть, вдруг среди них окажется кто-либо из своих. Когда близко подошла к колонне, услышала крик: «Спаси меня, донечка!» Это был голос моей мамы. Не помня себя, бросилась к узникам. Стала умолять охранявшего их полицейского отпустить маму. Не знаю, как это случилось, либо вид у меня был такой, что дрогнуло его сердце, он освободил ее. Мы вернулись с мамой домой, и больше она меня не оставляла. Она ничего не знала о постигшем нас горе, а я не смела сказать, ведь она так любила Тимофея. Но нужно было как-то жить. Мы продали все, что еще сохранилось, чтобы добыть кусок хлеба и кружку молока для детей. Спасибо поварихе, которая работала вместе с мужем в столовой, она иногда подбрасывала нам продукты. Так мы дождались радостного дня освобождения.

Я сразу же пошла в бывшую немецкую тюрьму и в одной из камер обнаружила надпись «Прощай, семья, прощай, Родина» и три инициала Т.Е.А. Сомнений быть не могло: это были прощальные слова моего Тимофея.

Прошло много лет, но никогда не изгладится в памяти моей светлый образ мужа, принявшего мученическую смерть в 24 года за счастье нашего народа. Я помню и склоняю голову перед его боевыми друзьями, которые, как и муж мой, мужественно боролись с заклятым врагом и отдали свои жизни за тех, кому выпало жить. Когда я ласкаю своего внука, желаю ему быть таким же чистым, честным, мужественным, как его дед, но только с лучшей судьбой.

…После изгнания фашистов я решила утеплить пол. Оторвав доску, обнаружила неглубоко засыпанные песком две винтовки и два револьвера. Их отнесла в милицию и подумала, что это дело рук Тимофея – только он мог спрятать оружие в своей квартире. А закончить свои воспоминания хочу словами: «Люди, будьте бдительны, чтобы никогда не повторилось то, что пришлось пережить нашему поколению».

София АБРАМОВА,
3 марта 1971 года,
г. Мозырь.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *