Сердце матери

Никаких гимназий не кончала, но жила, одну мечту тая: вырастут — и в этой жизни серой, будут мерить самой строгой мерой, будут верить самой светлой верой дочери ее и сыновья…

Ева Дмитриевна КудрявецОна очень волновалась в это утро. Впервые за все свои 92 года жизни Ева Дмитриевна Кудрявец встречалась с журналистом. Ее судьба  —  это большое жизненное полотно, вышитое ею безмерным трудолюбием, тихим материнским подвигом, забвением личного покоя, собственной великой жертвенностью во имя своей семьи. И все ради того, чтобы ее четверо детей, как сказал поэт, «были умыты, сыты, с головы до ног обшиты, ты всю жизнь склонялась над корытом, над машинкой швейной и плитой. Всех ты удивляла добротою, самой ослепительной мечтою… Нет святых, но ты была святой!»

Ева Дмитриевна и сама не знает, как это ее сердце, повидавшее столько бедствий на своем веку  —  и войну, и голод, не знавшее никогда покоя, перенесшее самое страшное горе для матери  —  смерть двух своих взрослых сыночков, не утратило до сих пор своей главной сути  —  излучать добрый свет любви, надежды и веры…

Она всю себя  —  без остатка!  —  принесла на святой алтарь семейного счастья. Ничего, что ей порой не доставалось и кусочка хлеба  —  главное, детки ее сыты да хозяин, Владимир Кириллович. Ничего, что и ночью ее голова не коснулась подушки: зато утром ее две девочки и два мальчика пойдут в школу, хотя и в простеньких, да всегда в чистеньких одеждах… Ничего, что самой  пришлось познать грамоту лишь трех классов: главное, что ее хозяин, Владимир Кириллович  —  гордость и любовь Евы Дмитриевны!  —  смог окончить среднюю школу, затем педагогическое училище, институт. Ничего, что ей пришлось рано забыть о детстве: зато нет такой работы в деревне, которую бы Ева Дмитриевна не знала…  Зато вся округа дивилась: как в столь малые лета так уметь все делать! Ничего, что она себя не щадила,  —  главное, что о ее детках никто никогда не сказал плохое слово… Ничего,  что она никогда не отдыхала, зато ее  и сыночки, и доченьки хорошими людьми выросли, институты окончили… Ничего, что ее руки и сегодня не знают покоя: трудятся и стряпают чуть свет…  Но я скажу так: этих рук, шершавых и тяжелых, мягче и нежней на свете нет!

Я ничего не меняла в долгом и откровенном рассказе Евы Дмитриевны Кудрявец о своей трудной жизни.  Она была откровенна со мной, и я за это ей благодарна. Надеюсь, что и читателей газеты исповедь простой белорусской крестьянки тронет за душу  —  слишком много бедствий ей досталось, но сила человеческого духа и самопожертвование во имя близких достойны уважения.

О детстве

—  Я родилась в д. Ванюжичи Петриковского района в 1923 году. Отец мой с рождения был глухонемым  —  он не слышал и не говорил. Нас в семье было четверо  —  три сестры и брат. Время пришлось трудное. Я окончила всего три класса, больше мама учиться не разрешила  —  надо было работать, помогать родителям. Это было до создания колхозов. Трудиться я начала с десяти лет, как мои сестры и брат. Земли у нас было много, хозяйство большое, и все надо было успеть сделать. А затем к нам домой пришел директор школы и сказал маме: «Что вы, женщина, делаете? Почему ребенка заставляете работать? Ева должна учиться! Девочка очень способная, получает одни пятерки…» А мама ему отвечает: «Я знаю своих детей. Мне нужно их досмотреть, накормить и одеть, но мне одной везде не справиться… Мой хозяин  —  сами знаете, какой работник. Мне нужны помощники…» Так закончилось мое детство. А позже началась коллективизация. Родители тоже подали заявление о вступлении в колхоз. Мы, дети, этому очень радовались. Почему?  И сама не знаю. Теперь мама ходила на работу в колхоз, а мы вчетвером ей помогали. Делали все  —  и пололи, и картофель обкапывали, и жали. В то время нам за работу не платили  —  насчитывали трудодни. Как-то бригадир, видя мое старание, спросил у меня: «Ева, будешь пасти телят?» Я согласилась. Так я стала пастухом с десяти лет. В 16 лет, уже перед самой войной, меня взяли на работу в ясли, смотреть детей. И хотя я была еще несовершеннолетней, у меня было уже два года трудового стажа.

О войне

А затем пришел страшный 1941-й год. Мы к этому времени уже немного обжились: было у нас и зерно, и одежда.  До прихода немцев отец все это спрятал  —  закопал сундуки в землю, а сами мы ушли в лес. А на второй день в деревню вошли немцы и всю ее, а она была большая, на две улицы, дотла сожгли. Одна бабуля осталась дома,  не захотела покидать родной кров, так ее немцы живой в огонь бросили… В лесу мы построили землянки  —  там и зимовали. К этому времени у меня уже родился сыночек  —  я вышла замуж в 1942 году. Со своим будущим мужем Владимиром Кирилловичем Кудрявец мы жили через дорогу. В четыре года он остался без отца. Как и я, Владимир Кириллович рано начал трудиться  —  он все умел делать. После войны он смог окончить среднюю школу, педагогическое училище и институт. Моя будущая свекровь меня очень любила, ведь я могла выполнять любую работу, а тогда это было самое главное, а не грамотность. В том же году мой хозяин ушел в партизаны. Ему не было и 18-ти лет. А мы, как я уже сказала, ночью сидели в землянках, а днем прятались от немцев в лесных завалах. Люди мне ни разу не сказали: «Ева, не иди с нами прятаться  —  у тебя же малое дитятко на руках, еще закричит…» Сыночек мой Коля был спокойным, добрым, почти не плакал. Но чем его кормить, что самой съесть? Надо было подкрасться  к полю,  накопать картофеля… Мой сыночек родился осенью, а впереди  —  зима. Я его спеленаю в шерстяной платок, и под пальто: ножки  —  в один рукав, головку  —  в другой… А он, голодненький, откроет глазки и смеется… А молока у меня совсем не было  —  если бы я чего поела или попила, а так… Спит сыночек часа 3-4, я положу его на тюфяк, расстеленный на снегу в завалах, развяжу только ножки, подстелю сухие тряпочки  —  успокоится дитятко… Так и сидим с ним на снегу, а он под нами весь растает… Но немцы нашли нас и в завалах. И сказали: «Не вернетесь назад  —  всех расстреляем». А как же, миленькая, страшно смерти! И мы пошли  —  на свою погоревшую землю. Где жить? Чем дитятко кормить? Насобирала я досок, построила буданчик, чтоб можно было спрятаться от дождя и снега. В нем мы и зимовали с сыночком. Если бы остались запасы, которые отец закопал, то мы бы не голодали, только немцы их нашли и все забрали. Правда, они не добрались до одного небольшого ящика с зерном, он и был для нас спасением  —  и на корма, и на хлеб, и на суп…

После войны

Наши победили, и перед отступлением немцы облили склад с зерном бензином и подожгли его.  Люди побежали туда, чтобы за-брать хоть какие остатки. Добрые женщины поделились с нами запасом  —  значит  выживет мой сыночек, выживу и я.  А потом я поехала в Западную Беларусь на заработки. Дитятко свое оставила со свекровью. И там, на чужбине, я заболела лихорадкой. Лежу, меня всю колотит, но надо подниматься и идти работать: сегодня  рожь будут жать… Мне надо кусок хлеба заработать дитяти… Хозяин подворья дал мне серп, завез на возу на поляну. Я думаю: посмотрю,  как нанятые девки работают, уж очень их хвалили хозяева  —  быстрые, говорят они, да сноровистые. Но я работала быстрее их. И снопы сама вязала, а они  —  нет. Я быстро свой загон зажала, на другой перешла, а девки-жницы далеко позади остались…  Вечером хозяин и говорит хозяйке: «Если бы ты видела, как Ева работает  —  как она снопы вяжет! Наших жнеек перегнала  —  за ней никто не угонится…» Я все сделала хозяевам: сжала и рожь, и просо, и гречку. Привезет, бывало, хозяин в поле обед, а мне кусок хлеба в рот не идет: здесь еды много, а там мое дитятко голодает…

Пришла пора домой  ехать. Мне за работу хозяин  целый воз всего наложил: и зерна, и меда, и сухофруктов… Я поехала на заработки весной, а осенью приехала. Свекровь картошку копает, а мой сыночек возле нее в борозде сидит… Я его хочу на руки взять, а он не идет  —  забыл маму… У меня все внутри оборвалось  —  как еще сердце стучит, не знаю… Теперь надо было лес вырезать на дом, повалять его. Мой хозяин к этому времени уже вернулся домой из партизан, вернулся с наградами, слава Богу, живым, и свет мне  открылся: теперь я не погибну!  Те бабы, у кого хозяин с войны не пришел, сами строили жилье.  А затем настала осень, и я опять поехала в Западную Беларусь на заработки  —  картошку копать. А было мне 19 лет. Это же надо было до таких лет все уметь делать!  Я столько за день картошки накопаю  —  гору: мех на меху! Хозяин внимательно на меня посмотрел, я и спросила:

— Чего вы так глядите?

—   Да вот думаю, с кем бы мне картошку погрузить, —  отвечает.

—  А я?

Вдвоем воз нагрузили, и пока мешки хозяин на усадьбу отвезет, я еще столько накопаю…  Женщины из Западной Беларуси, которые, как и я, приехали на заработки, смотрели на меня с удивлением: это же надо, баба грузит сама!  У них такого не было. Хозяйка мне потом рассказала, что хозяин ей снова сказал: «Как это Ева до таких малых лет все научилась делать?»  Заработала я денег, дали мне теленка. Вернулась домой, стала хозяину помогать дом достраивать. Я уже второго ребенка ждала, а пока мы жили в землянке.  До самых родов я помогала хозяину в тяжелых работах: и у него никого не было, и у меня. Все строительные работы делала, только кроквы он один таскал.  День работала, а ночью дочечку родила. Олей назвала. Такая я радостная была:  первый  —  мальчик, а вторая  —  девочка. Я уже сказала, что с Западной Беларуси я теленка привезла  —  молочко детям было. А спустя некоторое время родилась еще одна дочечка Нина и позже  —  сыночек Вова. Он большеньким родился, только,  кто ж его весил?  Меня никто не смотрел, много ли я веса набрала, мало ли, никто декрета не давал  —  всегда работала до последней минуты, пока роды не начинались. Хозяин после педагогического училища решил поступать в институт, и я все шесть лет все сама делала, все перетаскала на своем горбу: и хозяина смотрела, и детей растила. А на подворье у меня все было  —  и корова, и свиньи, и гуси… Пока хозяин учится  —  лето пройдет, так что я накошу сена на корову на зиму, сгребу его сама, в стог положу… Помощи не было: дети еще малые. А потом они в школу пошли  —  сначала в свою, в Ванюжичах, а затем  —  в Новоселки, за пять километров от дома. Хватило и детям, хватило и мне. Но, слава Богу, что я вырастила их всех умными, добрыми, трудолюбивыми. Сама я работала и работала, не было когда кусок хлеба съесть  —  еще немного сделаю, еще немного… Надо было в первую очередь деток покормить, хозяина на работу отправить, а мне уж как было, так было…  Больше трех часов в сутки я не спала  —  еще же ночью надо работать: ткать, прясть, вышивать… У меня же две дочечки растут, у них приданое должно быть. Я семь ковров выткала. Такой была моя молодость.

О жизни

Я растила детей и ходила восемь лет на сезонную работу в колхоз. Хозяин мне говорит: «Хочешь ходи на работу, хочешь  —  нет, но я тебе не помогу». Он был весь в работе:  сначала учителем русского языка и литературы, затем завучем, позже  —  директором школы.  Я вырастила своих детей хорошими людьми. Мой старший сын Коля в 16 лет окончил школу с золотой медалью, поступил в институт, стал инженером. Дочечки Оля и Нина окончили Гомельский и Витебский институты,  а младший Вова  —  строительный. Когда они разъехались из родного дома, я вырастила еще пять внуков  —  их деток. В колхозе тоже работала. Раньше женщины все делали сами, вручную  —  и жали, и косили, и молотили цепями. У меня было 19 лет колхозного стажа. Спасибо Господу, но мои руки и сегодня не болят, они не знали никогда утомления  —  такой меня создал Бог.

О семье

Не были мои детки никогда голодными, не были недосмотренными. И не было, чтобы в доме было не убрано, чтобы не были застланы постели  —  никогда! Все всегда было аккуратно. Ни одно мое дитя не залезло на кровать после улицы: мне нужно положить их спать в белоснежное белье! Кто не зайдет в дом,  говорит: «Как ты, Ева, управляешься: и хозяйство досмотренное, и дети в достатке и чистоте живут?» Настираю белья вручную  —  машины у меня никогда не было  —  двор сияет! Все белюсенькое, чистюсенькое  —  душа радуется! На селе ни один человек не сказал, что мои сыночки ругаются или в сад чужой залезли,  —  все были хорошими, все четверо. Никогда не было, чтобы дети меня не послушали. Они все делали  —  и в огороде работали, и свиней пасли, и гусей.  Мой хозяин мог десять раз жениться  —  он был красивым, грамотным, работящим, но он меня не оставил. Это была моя забота  —  чтобы он был в наутюженной одежде, чистенький, аккуратненький… Бывало, выйду на улицу и посмотрю: мой хозяин  —  хорошее всех учителей… И такая от того радость у меня на сердце! Это истина. Ему было за кем жить. Он  —  грамотный, институт окончил, а я  —  нет, всего три класса образования. Но он меня ни на кого не променял. Мне было хорошо  с ним, а ему  —  со мной. А в селе мне все завидовали, что такой муж. А я и этому была рада: завидовали, что я аккуратная, что мои деточки аккуратные, что мой хозяин прибран, что все у меня сделано  лучше, чем у всех. Мой хозяин ни разу в школу не ушел, чтобы я ему не успела есть приготовить. Мы вместе прожили 57 лет. Потом он заболел, ему сделали шесть операций, и я его досмотрела  —  как мне его не жалеть? Год лежал в постели чистюсенький. А я еще земли взяла, и все работала, работала, чтобы всем своим деточкам помочь своим трудом. После смерти хозяина я еще три года держала корову. Сама сена накошу, сгребу, в сарай перенесу, а еще коров в совхозе доила. Подумайте: когда мне было отдыхать?  Я восемь лет коров доила, но до стажа  —  20 лет, когда можно было получить пенсию в размере 8 рублей, мне не хватало года: он составлял 19 лет. Старшая сестра коров доила. Я прибегу на ферму, помогу ей выдоить 4-5 коров, чтобы хозяин не знал, и она из зарплаты выделит мне 40 рублей  —  и то деньги! А бригадир увидел, что я умею доить, и на ферму дояркой взял. Я за месяц получала 120 рублей  —  это были большие деньги, а мой хозяин в школе  —  200 рублей. Мне дали пенсию, но я еще восемь лет доила коров. И дальше бы работала на ферме, но у невестки появились проблемы со здоровьем, и я поехала в Гомель смотреть внука.

 О дне сегодняшнем

Теперь я живу в Мозыре у дочечки Оли. Уже несколько лет. Если б не мои сыночки, так рано ушедшие из жизни, то я бы как на свет родилась… Я же такой вкусной еды раньше не ела  —  не выходилось. Если и был кусок мяса, мне надо было в первую очередь хозяина накормить, деток, а себе я ничего не оставляла. Похоронила три таких мужика  —  хозяина и двух сыночков, и как это все пережить? Как мое серд-це еще стучит, не знаю… Оля спрячет их портреты, так я думаю: «Вот уйдет она, тогда плачь, мать, сколько хочешь…» И я плачу, плачу  —  с лица слезы вы-трешь, а как из сердца? Столько я пережила, столько я перебыла, столько я перевидала за жизнь! Я и сегодня еще себе сама сварю, постираю  —  воду же  не надо носить руками, как раньше. Она сама себе течет и течет… Я все себе постираю по силе, у меня и тряпочки грязной не найдете. Оле говорю: «Донечка, не ходи ко мне по нескольку раз на день  —  у меня все в холодильнике есть: отдохни!» А она все равно утром заглянет: все ли в порядке? Я не могу без работы. За зиму четыре пары носков связала, две душе-грейки. Для себя я не жила  —  для хозяина и детей. Легкости не видела  —  я всех жалела, горевала в больших трудах, хотела, чтобы у моих деточек и у моего хозяина все было. Я благодарю Господа Бога, что столько прожила, что мои ручки еще в работе. Я каждое утро молюсь. Про муки Христа и боль Богородицы. Я еще в войну выучила эту молитву, и она меня спасла от смерти. Так я прожила жизнь  —  по-честному, по-Божьему: это когда никого не обижаешь, а всем помогаешь.

P.S. Я хочу подарить Еве Дмитриевне Кудрявец замечательные строчки Михаила Исаковского, посвященные русской женщине. Пусть они согреют ее большое и красивое сердце, лягут на душу добрым и мягким светом: она их заслужила!  «…Да разве об этом расскажешь  —  в какие ты годы жила! Какая безмерная тяжесть на женские плечи легла! В то утро простился с тобою твой муж, или брат, или сын, и ты со своею судьбою осталась один на один. Один на один со слезами, с несжатыми в поле хлебами ты встретила эту войну. И все  —  без труда и без счета  —  печали, труды и заботы пришлись на тебя на одну. Одной тебе  —  волей-неволей, а надо повсюду поспеть: одна ты и дома, и в поле, одной тебе плакать и петь. Ты шла, затаив свое горе, суровым путем трудовым. Весь фронт, что от моря до моря, кормила ты хлебом своим…»

Да, это так: все приобретает быстротечность. Но пока на свете мы живем, мама, ты единственная вечность!

Лариса ЛАРИНА
Фото автора

 

Сердце матери: 1 комментарий

  • 30.06.2015 в 14:16
    Permalink

    Это было интересно, спасибо! Хорошая бабушка. Олицетворение того поколения. Их жертвенность, желание выжать из себя все ради других. А сами при этом всю жизнь в тени простояли, хотя достойны гораздо большего. Так они воспитаны были, видимо. Сейчас другое время, и нам, молодым, наверное, такой жертвенности никогда не понять. Но они сильны, эти бабушки.

Обсуждение закрыто.